«ВЕЗЛИ УБИВАТЬ РУССКОГО ПРОРОКА…»
«Что-то нездешнее, сверхобычное, неземное представляется в его коротком посещении нас – точно мелькнуло на минуту видение какого-то счастья, невозможного...»
15 июля 1841 года по «старому» (юлианскому) календарю в седьмом часу пополудни по дороге в гору к Машуку прибыли на место в четырёх верстах от Пятигорска дрожки с секундантами и двое верхами. Торопились: находила гроза. Около семи часов на небольшой поляне на склоне Машука к воткнутой кабардинской шашке, обозначавшей барьер, вышел, поднимая кверху правую руку с нарезным Кухенройтером – один стоял… с лицом, уже омоченным дождём, с детски опечаленными тёмными очами – что он чувствовал? – отчаяние, нетерпение, невозможность уйти? думал, может быть, о ком-то из близких, о матушке родимой, которой нет на свете, – или думал о нужном, боевом – как заставить его дать по себе промах, может быть, взбесить, выжидая? – испытывал ли соперника и судьбу в холодном любопытстве? – или уже понял и до последнего всматривался Художник – как прост исход, как обыденна реальность – вот хоть эта поляна без романических уступов и демонических затей, – как она тесна, и как буднично, в упор, уже почти минуту добротно целясь, смотрит тебе в очи то, что не осталось тебе жить и пяти минут…
…Один, какой-то Мишель, перед силами тьмы и света – что ты? что человеческая жизнь? – или – сказать ли? – почуял звериной сутью своей, что ДОЛЖЕН подставиться, что без того не будет хоть вот этого нищенского нашего сожаления, нашего воя по нём, восстания из мёртвых его – (его, что смертию смерть поправ?) – и через краткое время сраженный пулей навылет из правого бока в левый от выстрела с пятнадцати шагов, произведённого приятелем 25-летним отставным майором Николаем Мартыновым, в возрасте 26-ти лет 9-ти месяцев и 13-ти дней упал в траву, полную затихшей жизни насекомых, убитый наповал мальчик, в глазах окружения почти никто – потомок шотландского барда Лермонта, изгнанник общества, сирота, ОДНА ИЗ ВЕРШИН ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ, опальный русский поручик МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ…
Даже неизвестно, сколько прямых свидетелей присутствовало на месте дуэли. …Достоверно, что Лермонтов со Столыпиным выехали верхами из Железноводска.… На половине дороги, в немецкой колонии Каррас все вместе обедали. Обедал ли тут с ними и Мартынов, неясно; но по его совсем иному настрою, едва ли. Ожидаемое примирение не случилось. Князь Васильчиков с Мартыновым и столыпинскими пистолетами поехали на дрожках отыскивать место… Всё это до тошноты нехорошо читать. Кто в точности присутствовал, кто и на чём ехал, кто как был одет? Нужно бы это для «художественности» дела… А на кой она, художественность этого «дела»? ВЕЗЛИ УБИВАТЬ РУССКОГО ПРОРОКА…
…Лермонтов убит ничтожеством, и это уже будет то событие, от которого остановки не случится…
…Или то наказание России, вразумление ей, Божья кара ей? Длящиеся до наших дней?
Он начинал разработку русского (не хочется пафосных слов, но как иначе сказать?) ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО типа («Бородино», «Купец Калашников» и др., но и Печорин!) – в котором (типе), может быть, ответ на вековечно не разрешаемый вопрос: почему «что для русского хорошо, для немца смерть» и обратно, и почему не приживётся здесь никакая западная партийность (разделение) и никакое римское право, а выйдет одно мошенничество и пустяки…
И уж, наверное, не стал бы Михаил Юрьевич, как позднее Лев Николаевич, рядиться в мужицкие портки и поучать, что мадонна Рафаэля «не есть искусство», а искусство должно ориентироваться на троечника в классе. Думается, едва ли он стал бы также учить, что икона – «просто доска» и что следует наплевать на церковь и государственную службу. В нём не было фальши и той болезненно-надменной тупости, которая является от утраты веры отцов, вследствие отпадения от простодушной русской церкви. «Веруй, но не умствуй» – и мадонна Рафаэля окажется на своём естественном месте, а портки окажутся на своём…
…Он не шутлив, как Пушкин, он серьёзен, как никто, от зрелища же homo sapiens раздражителен, печален или зол – но это рост, ещё только рост духовного зрения: там весёлого мало.
Что-то нездешнее, сверхобычное, неземное представляется в его коротком посещении нас – точно мелькнуло на минуту видение какого-то счастья, невозможного – и почти уже бывшего у самых глаз; уже дрогнуло ему навстречу то ожидание, которое дремлет во всякой душе – но скрылось всё, и не переменить страшную нашу историю. Громыхает дальше телега с сумрачным каким-то народом, на лицах точно похмельная тоска, лишь у иного мелькнёт вопрос в глазах: точно ли было что-нибудь? или не было, а только почудилось? Отдыхай себе дальше, Еруслан Лазаревич; почудилось.
Не переменилась бы она так просто, история; а самую бы только чуточку отодвинулась от опасного равновесия сил… но дрогнула бы лавина… а там бы помалу и выбраться…
Житейски задача его была – уйти из-под прямого служебного началия фатально не воспринимающего его Императора; а там, промышлением Божьим, пережить царствование: Николаю Романову жить и править оставалось четырнадцать лет. Творчески его задача выглядела сложней – вырасти в абсолютный художественный авторитет (таким авторитетом с непоправимым опозданием стал Толстой). Первое он прекрасно сознавал и пытался исполнить (об этом говорят настойчивые попытки отставки). Что до второго, то оно, на наш взгляд, попросту не вызывает сомнений: есть такие умы и натуры, которым легче даются великие дела, чем средние; Лермонтов был рожден властвовать.
«К топору зовите Русь!» <…> Посовестились бы при нём Лермонтове такое сказать, не посмели бы…. Стали бы при нём, боевом офицере эти поповичи, смутно знающие, где у штыка перёд, выкликать такое «дюже воинственное»? <…> Присутствие его охладило бы пыл кого поумней ― и Чернышевского, да и Некрасова. <…> У него складывалось ВНУТРЕННЕЕ ЗНАНИЕ РОССИИ. Но его главное понимание ещё серьёзнее, прозорливее: понимание того, что борьба САМЫХ ВЫСШИХ ПАРТИЙ Добра и Зла, на деле посодержательней и поупорней борьбы иной…. Присутствие его (молчащего даже), убийственное превосходство его ума и духа, заслуг и труда переменило бы (чуть-чуть, незаметно!) воздух… прибавило бы чуть-чуть опоры. Вместо того съезжало, сползало ― и сползло к «Земле и воле». <…> И грянул гром. Глупые сны и бестолковые речи Веры Павловны ― будучи вместо ОСМЕЯНИЯ непомерно наказаны, обретают ореол жертвенности.… Быть может, ЕДИНОГО СЛОВА ЕГО НАСМЕШКИ…, достало бы, чтобы погубить репутацию этого романа навеки― а тем самым спасти автора и за ним еще многих от наказания чрезмерного, нелепого, – но авторитета ВСЕХ ВМЕСТЕ ДРУГИХ недостает. Недостает авторитета абсолютного, непререкаемого, трагически равны оказались силы! Недостало авторитета ЕГО в поворотное время!..
Наши же крупнейшие классики – Тургенев, Достоевский, Толстой – при всей «психологии» озабочены почти всецело ИДЕЙНОЙ проблематикой, нагружая ею героев: герои, а с ними авторы только-только управляются с ней. За идеологией и следит с полным напряжением читатель… <…> Скоро, скоро взовьется над шквалом, неистово крича, впечатлительная, пугливая птица, воспетая Горьким!
Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет…
<…> А ведь, кажется, только чуть-чуть и не хватило, чтобы повернулась (его и наша) судьба! <…> Навылет проскочила пуля ― сквозь сердце ОДИНОКО СОЗНАЮЩЕЕ, ― не заменимое теперь ничьим, никогда!..
…Он не «замыкал» собой прежний этап развития и не «связывал» его с этапом новым – он уже БЫЛ этот НОВЫЙ ЭТАП. На полном ходу оборвали это развитие, в момент, когда восходила русская звезда.
…и хитрая вражда
С улыбкой очернит мой недоцветший гений…
Он мог достичь вершины! – но то не было обыкновенной вершиной: это должна была быть ВЕРШИНА ВЕРШИН!
____________
Михаил ЖУТИКОВ «Лермонтов, или бабочка Бредбери» (фрагменты)